Мамаев Анатолий Васильевич
«С детских лет очарованный морем…»
История Анатолия Васильевича Мамаева, Городской округ «Город Калининград»
Калининградской области
Дети войны
В марте 1946 года я вместе с мамой приехал к месту службы отца в рыбацкий посёлок Приморье Светлогорского городского округа. Поселок, расположенный на высоком побережье Балтийского моря, поразил меня опрятностью, чистотой и ухоженностью. Уютные одно и двухэтажные кирпичные добротные домики с красными черепичными крышами, заботливо прибранные дворики и палисадники, огороженные аккуратно подстриженными живыми изгородями из различных пород кустарников или оригинальными, с любовью и фантазией изготовленными деревянными заборчиками, казались как бы сошедшими с лубочных картин и открыток и поражали своей красотой. Восхищение и восторг от увиденной идиллии и нахождения рядом с ней навсегда оставили в моей душе и памяти чувство любви и радости при воспоминании об этом месте и времени. Но самое большое впечатление произвело на меня увиденное мною с крутого обрыва высокого берега море! По мере приближения к нему, чувствовался запах свежести, слышался шум его дыхания: рокот волн в бесконечном их набеге на песчаный промытый ими же берег и открылись его величие и безбрежность. Море, находясь в вечном движении, в силу приливов и отливов, течений, волнения от ветров различной силы и направления, живет! Это величие, необъятность, силу, красоту и могущество в тот момент великого изумления я полюбил навсегда. Море стало моей жизнью и судьбой, работой и любимым местом отдыха, грустью и радостью воспоминаний с ним связанных.
Посёлок Приморье (бывший Гросс Курен) совсем не пострадал во время недавно закончившейся войны. В нём не было никаких разрушений и почти ничего не напоминало о ней, кроме захоронения немецких солдат у стены лютеранской кирхи, могилы которых были обозначены свежевыструганными крестами с одетыми на них касками.
Вся эта изумительная идиллическая картина находилась в полном контрасте с выжженными избами российских деревень, разрушенными домами советских городов и развалинами самого Кенигсберга, на которые я насмотрелся при переезде сюда в Восточную Пруссию через территории недавно освобождённых областей многострадальных России и Белоруссии. Восторг и восхищение красотой самого поселка и поразившие меня широта и безбрежность моря, открывшиеся с высокого берега, смешались с чувством горькой обиды, жалости и сочувствия к моим родным: бабушке, тёте, двоюродной сестре, вынужденным проживать в клети-сарае для хранения сельскохозяйственной продукции, так как добротный дом, возведённый на каменном фундаменте с любовью и старанием моим дедом в деревне под Псковом, сгорел во время немецкой оккупации. Горечь и обида за причиненные немцами страдания нам, нашим родным, близким и всему нашему многострадальному народу вызывало в наших детских сердцах и ещё не совсем сформировавшихся умах ненависть и желание им отомстить.
В посёлке уже проживало немало семей офицеров, приехавших к мужьям и отцам из разных районов Советского Союза. Немецкое коренное население поселка составляли, в основном, старики, женщины и дети. Они, испытывая большую нужду и потребность в продуктах питания, прилагали немалые усилия и предприимчивость в борьбе за выживание. Работающим немцам полагался паёк из четырехсот граммов хлеба в сутки и, может быть, миска мучной похлебки, если работали в пекарне. Остальное население выживало, как могло: использовали запасы и заготовки консервированных овощей, копченого мяса и солёной рыбы, продавали и обменивали на хлеб предметы домашнего обихода, посуду, старинные вещи, часы и картины на «чёрном» рынке. Процветало попрошайничество и воровство.
Немецкие женщины, несмотря на возникшие нелёгкие жизненные обстоятельства, поражали своей опрятностью и ухоженностью. Всегда в чистой аккуратно выглаженной одежде, если необходимо, надетыми поверх платья накрахмаленными белыми фартучками. Волосы причёсаны и убраны под особым способом повязанными косынками. Они были обученными квалифицированными хозяйками, умеющими ловко, чётко и быстро исполнять любую домашнюю работу. Весной днями копошились на участках и дворах: убирали, обрабатывали землю, сажали овощи и не забывали про цветы.
Жёны офицеров быстро познакомились с немками и стали за вознаграждение пользоваться их услугами, тем самым, в какой-то мере, помогая им. Немецкие женщины охотно работали прислугами в офицерских семьях и у бессемейных офицеров: стирали, убирали, готовили еду, присматривали за маленькими детьми. Наши женщины шили у них себе модные платья, одежду детям, сами обучались кройке материала и осваивали работу шитья на швейных машинках с ручным и ножным приводом, которые были непременным атрибутом каждой немецкой семьи, как сейчас у нас телевизор, холодильник или компьютер. Это общение способствовало, несмотря на языковой барьер, более тонкому и глубокому познанию друг друга, позволило лучше понять и разглядеть таящиеся в глубинах душ обеих сторон черты, чаяния и мечты. Эти мечты и есть общечеловеческие ценности всех времён и народов, а именно – желание мира на Земле, ибо только в мирное время возможны и другие ценности: благополучие и счастье. Так что постепенно, кажущаяся враждебность взрослого русского населения по отношению к гражданскому немецкому, уступила место некоторой опаске и настороженности, для которой были причины, а затем и вовсе состраданию и доброжелательности, что является характерными чертами русского человека, перенёсшего на протяжении многих веков много бед и страданий.
В наших русских семьях, несмотря на пайки, получаемые военнослужащими офицерами, излишков продуктов тоже не было. В стране действовала карточная система, и основные жизненно необходимые товары и продукты, такие как материя, хлеб, крупы, мука, сахар, распределялись по нормам, установленным Правительством СССР для различных категорий советских граждан. Моя мама быстро освоила швейное дело, секреты и навыки раскройки материала, и кроила, перекраивала, перелицовывала старые вещи и шила для себя и для меня. Сажала овощи в огороде, делала из них заготовки на зиму, переняв у немецких женщин искусство консервирования в стеклянных банках, плотно закупоривая их особым методом стеклянными же крышками, снабжёнными специальными резиновыми прокладками красного цвета. Мама была простой сердобольной русской женщиной из крестьянской семьи и всегда помогала нуждающимся и, отрывая от себя, всегда подавала голодным побирающимся немецким детям то несколько картофелин, то яичко, а то и мисочку каши или кусочек хлеба.
Мы, Дети войны, приехавшие к отцам-военнослужащим в «неметчину» из разных районов Советского Союза, были разных возрастов, но все хватили лиха (горя, голода и холода) в условиях только что закончившейся войны, находясь в эвакуации, как мы с мамой, или, вообще чудом уцелевшие, проживая на оккупированной немцами территории. Мы, в основном, семи-восьмилетние пацаны, общаясь с более старшими по возрасту четырнадцати-пятнадцатилетними ребятами, глядя на их поведение по отношению к немцам, подражали им и тоже, чувствуя себя победителями, к немцам относились с превосходством, высокомерием и неприязнью, как к врагам и, конечно же, вели себя с ними совсем иначе, чем взрослые.
Немцы, осознавая и, в некоторой мере, ощущая эту детскую жестокость и ненависть к ним, немцам, понимали, что эти подростки, прошедшие через ужасы войны, развязанной фашистской Германией, способны на все – на любые жестокие по отношению к ним поступки, и вели себя с ними пугливо, с опаской и осторожностью, были предупредительно вежливы и подобострастны.
Хорошо было то, что это всё пока сводилось к проделкам злых шуток-забав, которые не могли причинить физического вреда. Суть одной из забав состояла в том, что среди грядок в огороде, обрабатываемом немкой, мы закапывали самодельный фугас – устройство, состоящее из отрезка тонкой латунной трубки от карниза для штор, набитой порохом и расплющенной с обоих концов. В трубке оставлялось небольшое отверстие, в которое вставлялся кусочек трубчатого пороха, а к нему из укрытия за кустами изгороди прокладывалась пороховая дорожка. Как только хозяйка появлялась в огороде и погружалась в работу: копала, сажала, полола или ухаживала за посадками, пороховая дорожка поджигалась и огонь, продвигаясь по ней, воспламенял порох в герметично закупоренной трубке. Трубка с грохотом разрывалась, а хозяйка, испугавшись, от страха вскрикивала и падала ниц на грядку. Эта злая шутка доставляла нам огромное наслаждение и мы, удовлетворённые отмщением «неприятелю», смеясь и обсуждая вид, растерянность и действия испуганного человека, спешно, чтобы не быть узнанными, покидали место действия. Убегали купаться на раскинувшееся под обрывом крутого берега море. Такие фейерверки мы проделывали в разных местах поселка неоднократно, до того пока не произошло трагическое событие на военном аэродроме в поселке Гросс Диршкайм, сейчас посёлок Донское. Мы разряжали авиационные снаряды, извлеченные из неизрасходованных боеприпасов совершенно исправных боевых немецких самолётов, но оставшихся без топлива, которые были убраны с взлётной полосы и установлены на краю лётного поля. Из гильз снарядов высыпался порох, который очень был необходим нам и использовался для изготовления взрывных петард. Тогда при разряжении произошёл взрыв, приведший к гибели и ранению нескольких ребят.
Одним из наших многочисленных развлечений было плавание на большой цинковой ванне, на нашем сленге – корыте, в котором мы по очереди катались по водной глади небольшого пруда. Пруд находился рядом с большим кирпичным домом, который стоял немного в стороне от других домов, расположенных на этой улице. Дом явно отличался от них своей архитектурой и оформлением мелких лепных деталей, придававших ему красоту и изящность. Боковую стену парадного входа украшало круглое окно большого размера, а на фронтальной стене красовался родовой, может быть, сословный баронский герб. Однажды, во время нашего очередного катания в ванне-корыте на пруду, к нашей компании русских ребят, набравшись смелости, подошёл немецкий подросток нашего возраста по имени Манфред. Мы знали, что он с родными живёт в этом ухоженном красивом доме и неоднократно видели его, с интересом наблюдающим за нашими играми издалека. Очевидно, что старшие члены семьи играть с нами ему не позволяли, опасаясь каких либо издевательств над ним с нашей стороны и, как оказалось, правильно делали. В этот же раз желание общения со сверстниками и участия с ними в общих играх, победило разумные опасения и запреты взрослых. Подойдя к нам, он при помощи жестов, нескольких русских и некоторых понятных для нас немецких слов объяснил, что он тоже хочет покататься в корыте. Здесь необходимо сказать о том, что в бортах ванны имелись несколько пулевых пробоин, которые были плотно закупорены деревянными пробками затычками. В общем, ребята, немного пошушукавшись, разрешили Манфреду покататься, но предварительно вытащили из борта ванны одну из пробок. Манфред был очень ухоженным и опрятно одетым мальчиком. Белобрысые волосы на его голове аккуратно подстрижены и причёсаны на немецкий манер на сторону. Если мы ходили в майках и трусах, босиком, то на нём была выглаженная рубашка и вельветовые шорты на подтяжках, а на ногах деревянные башмаки в нашем лексиконе имевшие название колодки. Во всём этом нарядном одеянии Манфред с нашей помощью забрался в корыто и, устроившись поудобнее, отправился в плаванье. Едва достигнув середины пруда, глубина которого ни нам, ни ему была неизвестна, Манфред увидел, что ванна постепенно заполняется водой и потихоньку погружается, и, поняв, что начинает тонуть, испугался, поднял громкий крик, зовя на помощь Муттер, и, заёрзав в корыте, пытаясь встать на ноги, перевернулся. Тонул он недолго. Пруд оказался мелким – всего-то Манфреду по горло. Под наш хохот и свой рёв он пешком выбирался к берегу. Выбрался он благополучно, но потерял в «пучине» пруда свои замечательные деревянные башмаки. На гам и крики у пруда, из особняка прибежали две женщины. Одна из них, молодая, как потом оказалось, его мать, вела себя решительно и довольно агрессивно. Она, глядя на промокшего сына, и поняв, что произошло, не стала разбираться в том, кто прав, а кто не прав и, резко сказав что-то Манфреду, надавала нам всем, в том числе и своему сыну, шлепков по задницам, и гордо удалилась в особняк вместе с ним и другой женщиной. Мы были унижены и оскорблены и, плача от обиды, нанесённой нашему русскому самолюбию немкой, решили ей отомстить. В нашем арсенале было предостаточно немецких винтовок со штык-ножами. Мы всегда пользовались ими, когда играли в войну. Винтовки системы Маузер были для нас очень тяжёлыми, хотя, что хорошо, и незаряженными. Вооружившись ими мы упорно продвигались к выполнению намеченной цели. С криком «Ура»! мы бросились в атаку по захвату особняка. На громкое «Ура» из особняка вышла Фрау Муттер, быстро разоружила нас, отобрав оружие, надавала лёгких шлепков по задницам и с захваченными у нас трофеями гордо покинула поле боя. Обида была невыносимой. Ненависть переполняла наши сердца и требовала немедленной мести. Потерпев поражение, мы поняли, что силы неравны, и одним нам отомстить не удастся. Помочь нам мог, по нашему убеждению, только один человек, среди немецкого населения имевший репутацию жёсткого непримиримого ненавистника. Для нас же он был, как сейчас говорят, авторитет! К нам он относился благожелательно и покровительственно, учил кататься на велосипеде, нырять и плавать, делать свистки из веток липы и многому другому, о чем говорилось раньше. И мы его любили и обожали. Это был 15-ти летний подросток по имени Вадим. Он был сыном одного из высших начальников корпуса, прошедший с отцом половину войны. После трагически закончившегося инцидента, произошедшего минувшей зимой между Вадимом и его немецким сверстником, все немецкое население посёлка находилось в постоянном страхе, боясь и опасаясь совершения каких либо агрессивных, неадекватных поступков Вадимом и его друзьями-сверстниками. Обиженные и зарёванные, мы отправились к Вадиму домой. Он, выслушав наши взволнованные, сбивчивые речи и просьбу о мести, согласился помочь. На нашу просьбу, чтобы взял с собой пистолет, сказал, что это лишнее и приказал собаке: «Джек, со мной». Немецкая овчарка по кличке Джек очень нравилась мне, и я мечтал завести такую же у себя. Джек признавал меня и слушался, так как мы жили по соседству с Вадимом, и я много времени проводил, гуляя и играя с его собакой.
Тем временем мы подошли к особняку, в котором при виде нас началась, судя по поведению домочадцев, их суете и вскрикам, легкая паника. Во двор дома вышли две фрау старшего возраста и, упав на колени, с плачем умоляли Вадима не причинять им зла и не забирать Манфреда. Фрау Муттер во двор не вышла, очевидно, находясь рядом с сыном, оберегала его и, как любая мать, собиралась защищать его от ненавистных русских до конца всеми доступными средствами. Вадим, в этот раз, проявив благородство, терпимость и снисходительность, приказал немкам подняться с колен и возвратить всё конфискованное у нас оружие. Не дожидаясь выполнения приказания, погрозил им пальцем, как бы предупредив, чтобы впредь нас не обижали и ушёл. Женщины, несколько успокоившись, встали на ноги и быстренько в охапке принесли отобранное у нас оружие, аккуратно сложив его у наших ног. Мы же, радостные и возбуждённые от одержанной победы, удовлетворённые отмщением и унижением врага, разобрав винтовки и штык-ножи, побежали продолжать свои забавы. Можно было, как на качели, покататься на Тарзанке, оборудованной на вековом дереве, росшем на самом краю высокого обрывистого склона морского берега, с замиранием сердца, от страха, ушедшего в пятки, взлетая с крутого обрыва над морем. Можно было в кирхе поиграть на органе. Органные трубы были деревянные и мы дули в них, извлекая различные по тону звуки. Можно было поискать клады или поиграть в войну. «Игра в войну» была самой любимой, распространённой, востребованной и частой игрой того послевоенного времени, но у неё был один крупный недостаток: никто не хотел воевать на стороне немцев. Выступать в роли немцев приходилось поочерёдно или просто назначались самые «мелкие».
Поиски кладов в послевоенные годы в посёлках и Кенигсберге были обычным доходным делом. Клады находили в садах и дворовых постройках. Прятали вещи самого различного назначения – от ювелирных семейных драгоценностей до продуктов питания. Но в основном это были предметы кухонной утвари и столовой сервировки: столовые и чайные фарфоровые сервизы, серебряные ножи, ложки, вилки и многое другое. Также можно было долго стоять и наслаждаться вкусным запахом свежеиспечённого хлеба, исходящего из пекарни, расположенной недалеко от нашего дома, в которой пекли хлеб для воинской части, надеясь получить ещё горячую горбушку. Или нюхать сладковатые пары бензина и немного горьковатый запах разогретого машинного масла, доносящиеся из гаража, в котором стояли штабные легковые машины и хозяйственная полуторка[1], шофёром которой был дядя Петя Постов, иногда дававший нам порулить, ожидая его разрешения, чтобы забраться в кабину на шофёрское место и покрутить баранку.
Жизнь была прекрасна: лето тёплое, море ласковое, сады полны цветов, ягод и фруктов и мы, сорванцы, босые и загорелые, с облупленными носами и выгоревшими от солнца до белизны волосами, в полную меру наслаждались ей. Вот только с Манфредом мы больше никогда не играли, не встречались и не виделись, а жаль.
Начало пути
Начну с того, что после окончания средней школы я подал все необходимые документы в Ленинградское высшее мореходное училище имени Адмирала С. О. Макарова. Получив вызов из училища, отправился в Ленинград сдавать экзамены. В Ленинграде остановился у дальних родственников моего отца, которые занимали одну комнату в коммунальной квартире. В то время, в середине 50-х годов, это было естественно: и родственники, и даже просто знакомые, особенно проживающие в столичных городах, всегда принимали, может быть, и без большой охоты, не только родственников, своих друзей и знакомых, но и друзей знакомых.
Перед началом экзаменов необходимо было пройти медицинскую комиссию на профессиональную пригодность для работы на флоте. Со здоровьем у меня было всё в порядке, и я об этом совершенно не волновался. Но, несмотря на то, что мы имели на руках призывные свидетельства и были признаны медкомиссиями в военных комиссариатах годными для службы в Советской Армии и Военно-Морском флоте, объявили, что мы не допущены к конкурсным экзаменам по медицинским показаниям и можем забрать документы. Так как я раньше не имел никаких замечаний по здоровью, занимался спортом: играл в баскетбол в сборной школы, имел спортивные разряды по боксу, лёгкой атлетике, стрельбе и регулярно наблюдался в физдиспансере, то это заявление совершенно обескуражило меня. Немного отойдя от шока, я попросил объяснить, кстати, как и многие другие забракованные абитуриенты, по каким медицинским критериям именно мне нельзя работать на флоте. Причина оказалась весьма банальной и чистейшей воды профанацией – мой вес, якобы, не соответствовал росту. Мой вес в то время составлял 74-75 кг, и я выступал во 2-ом среднем или полутяжелом весе на соревнованиях по боксу, рост же был 187 см. Но ведь мне только в июне этого года исполнилось 17 лет. У всех рослых юношей причина отказа была аналогичной. Совершенно несогласные и неудовлетворённые вынесенным несправедливым вердиктом, мы, молодые, горячие, с юношеским максимализмом, агрессивно настроенные спортивные ребята, собрались у парадного входа в госпиталь с неизбывным желанием встретить и разобраться с председателем медицинской комиссии. К нашему огорчению и глубокому сожалению, а вообще-то, к счастью, эта встреча не состоялась. Вероятнее всего, кто-то успел предупредить доктора, и он принял меры, чтобы избежать контакта и объяснений с разозлёнными явно несправедливой оценкой их здоровья молодыми людьми. А причина отсева абитуриентов до сдачи экзаменов, вероятнее всего, была связана с чрезвычайно большим конкурсом, или, возможно, была обусловлена необходимостью уменьшения числа курсантов из-за сокращений в Советской армии и ВМФ и возникшим в связи с этим переизбытком флотских специалистов. Мои товарищи тоже не поступили в институты и военные училища по разным причинам, и мы все вернулись в родной любимый «Кирпичград» Калининград, где начали искать и устраиваться на работу. Это оказалось совсем нелёгким делом для нас, хотя и получивших среднее образование, но не имеющих профессии. Повсюду требовались токари, фрезеровщики, слесари, каменщики и штукатуры, то есть люди, уже имеющие специальности. А учить профессии непосредственно на производстве нигде не хотели. Для этого, считалось, существуют училища профессионального образования (ФЗО, РУ, ПТУ и пр.), куда поступали, в основном, те ребята, которые не имели возможности по каким-либо причинам получить среднее образование в школе. Мои друзья с трудом, по протекциям родных, устроились работать на разные предприятия города. Костя – учеником токаря-расточника на 820-й военный завод, Виталий на стройку по восстановлению теперешнего градостроительного колледжа, Вениамин поступил в ПТУ, организованное на том же судостроительном номерном заводе 820, обучаться на газоэлектросварщика. Кстати, он стал квалифицированным мастером и впоследствии сам обучал ребят в судостроительном техникуме.
Я же с детских лет, очарованный морем, был одержим только одной мечтой и желанием – стать моряком. Сначала – военным. Желание было обосновано послевоенным укладом общественной жизни, проходящей в семье военного, в окружении «отважных лётчиком и моряков», в морском городе, заполненном щеголеватыми морскими офицерами с кортиками, болтающимися на бедре ноги, подтянутыми курсантами c палашами на ремнях, с бляхами, надраенными до сияющего блеска. Это желание ещё больше усилилось после того, когда я стал обладателем широкого кожаного флотского ремня с медной пряжкой «бляхой», на которой был выштампован якорь с пятиконечном звездой и «безкозырки», на ленте которой красовалась выполненная золотыми буквами надпись – «Краснознамённый Балтийский Флот» и якорьки на ее концах.
Это был бесценный для меня подарок от моего кресного – дяди Коли – маминого брата, служившего во время войны на Балтийском флоте. Впоследствии желание учиться в Военно-морском училище и служить на военных кораблях по различным причинам трансформировалось в желание работать на судах торгового флота. Причин для этого переосмысления было несколько. Одной из них стало беспрецедентное сокращение Хрущёвым кадров в Советской Армии. В 1956 году из армии и флота было демобилизовано один миллион двести тысяч человек из числа командного состава. Закрывались военные училища.
Другой причиной послужило бурное развитие морской инфраструктуры в нашей области. Открылись и заработали на полную мощность Морской торговый и Морской рыбный порты. В них стали заходить крупные морские суда торгового флота, плавучие базы большого водоизмещения для доставки рыбной продукции из различных районов промысла. Продолжалось развитие предприятий рыбной отрасли – ключевой в нашем крае. Промысловый флот пополнялся новыми крупнотоннажными судами, осваивались новые районы промысла, современные орудия лова и способы лова рыбы. В Калининграде открылось среднее мореходное училище, а в городе Мамоново – мореходная школа для подготовки кадров плавсостава. Рассказы моряков о трудностях, тяжёлой работе, штормах и туманах еще больше возбуждали наше воображение и нисколько не умаляли желания испытать и прочувствовать всё это на себе. И я сделал свой выбор стать гражданским моряком. Этот выбор оказался, как показало время, единственно правильным, и я никогда не пожалел об этом. Кстати, в 1960-м году, в год окончания мной КМУ (Калининградского мореходного училища), знакомые мне ребята – курсанты Военно-морского училища, после окончания второго курса были сокращены из него, правда, с правом продолжения учёбы в любом, по их выбору, гражданском вузе, а училище было расформировано.
Осуществление мечты
Мое желание устроиться работать на судно, чтобы ходить в море, осуществить долгое время не удавалось. Отец, видя мои неудачные попытки с трудоустройством, подключился к этому процессу. Только благодаря его помощи, его авторитету в среде военнослужащих и уважению со стороны сослуживцев, я был принят на работу в Калининградский морской рыбный порт на спасательное судно «Невель» и зачислен матросом 2-го класса, как оказалось позже, с нарушением трудового законодательства. Это был морской буксир проекта 854 типа «Аполлон», построенный в Финляндии по заказу СССР в период с 1953 по 1956, предназначался для буксировки крупнотоннажных самоходных и несамоходных судов и использовался как спасательное судно. Серия этих судов небольшого водоизмещения 877 тонн, оснащённых паровой машиной мощностью 800 лошадиных сил и одним гребным винтом, имела приличную для буксира скорость в 11,5 узла и обладала высокой остойчивостью, способностью судна быстро возвращаться в первоначальное положение, будучи выведенным из него под воздействием какой-либо внешней силы – ветра или волны. На деле это проявлялось в том, что у судна была стремительная качка, создающая некоторые серьёзные проблемы в работе и неудобства в быту, но к ней можно было привыкнуть. Она не позволяла судну долго лежать накренённым на какой-либо борт и предотвращала возможность его опрокидывания. «Невель» стал моей начальной школой, в которой я сделал первые шаги по обучению старшими опытными судовыми специалистами и освоению азов морской профессии.
Матрос второго класса на судне – это мальчик «куда пошлют», поэтому, «осваивая море», пришлось выполнять самые разные судовые работы, подобно тому, как на барской усадьбе им нет ни конца ни края, на судне им нет ни начала, ни конца. Делать приходилось всё: драить палубу и гальюны [2], чистить картошку и мыть посуду на камбузе, помогая коку, делать мокрую приборку общественных помещений, нести ночные вахты у трапа, при стоянке судна в порту, или вести наблюдение за обстановкой в акватории в ночное время, находясь на якорной стоянке на внутреннем рейде порта Балтийск. Во время съемки судна с якоря я обязан был находиться в тесном помещении цепного ящика, расположенного глубоко в трюме, и следить за равномерной укладкой выбираемой якорной цепи в цепном ящике, не допуская образования колышек и, при их возникновении, сразу же расправлять цепь. Участие в авральных работах при погрузке угля в угольные бункера было священной обязанностью всех членов экипажа и строго неукоснительно соблюдалось. При проведении швартовных операций в порту случалось подавать бросательные концы и непременно подавать или принимать швартовные концы, закрепляя их на кнехтах[3]. Во время проведения спасательных работ в море при ветре и качке требовалось много сил, выносливости и сноровки, чтобы выдержать, сначала выбирая многометровый проводник с аварийного судна, а затем, подавая на него тяжеленный стальной буксирный трос, при работе с которыми немели и, неповинуясь, опускались руки. Выходы в море, для оказания помощи аварийным судам, были не часты, поэтому нас («Невель») привлекали к работам в порту по швартовке и перешвартовке крупных рыболовных плавбаз, таких как «Тунгус», «Заполярье», «Балтика», доставке и перегрузке на них промыслового снабжения, продуктов, бункеровке их водой и прочее. Несмотря на усталость и загруженность работой в течение рабочего дня, я во время несения ночных вахт у трапа при стоянке в порту, времени даром не терял. Подвесив на буксирную дугу кранец[4] мешок, сплетённый из тросов, отрабатывал на нём различные боксёрские удары, нанося их руками, защищенными рабочими брезентовыми рукавицами с набитой в них ветошью.
При оказании в море помощи терпящим бедствие аварийным судам, я общался с моряками, только что пережившими сложную ситуацию, которая могла закончиться их гибелью. Они, несмотря на усталость, озабоченность и затрапезный внешний вид – небритые, одетые в засаленные телогрейки и резиновые болотные сапоги – вели себя достойно. Спокойно, без суеты выполняли свою работу, не особо делясь с нами своими переживаниями и чувствами, которые им пришлось испытать, преодолевая трудности, и тем, как им удалось справиться с ними и успешно выйти из, казалось бы, безвыходного положения. При этом они не теряли чувство юмора, подначивали и беззлобно шутили друг над другом, вспоминая своё или чьё-то поведение в момент бедствия. Рыбаки, будучи благодарны нам за оказанную помощь и буксировку судна в родной порт, снабжали нас селёдкой, достав из трюма и перегрузив к нам на борт с полдюжины бочек отменной исландской сельди. Исландская селедка крупная, жирная, засоленная сразу после вылова в бочках, была ходовым товаром и пользовалась большой популярностью и спросом у жителей Калининграда. Для нас это было целое состояние! В котельном отделении судна, просто именуемом кочегаркой или на флотском сленге преисподней, в большой алюминиевой кастрюле-баке варили картошку «в мундире», опустив в бак, заполненный водой и картошкой, резиновый шланг, через который подавался пар. Процесс был быстрым и не требовал почти никаких усилий, кроме нескольких минут ожидания готовности гарнира к лакомству. Сама сельдь разделывалась очень просто – её брали двумя руками за плавники хвоста, прокручивали, делая сальто, и плавно разводили руки в разные стороны. Жирная селёдка равно делилась на две половины и была готова к употреблению. Селёдка, да ещё с картошкой, только что сваренной, да на ночной вахте – ничего в тот момент не было вкуснее. Но большая часть полученной от благодарных рыбаков сельди продавалась населению Калининграда по цене один рубль за хвост. Продажей селёдки по очереди занимались все рядовые члены экипажа. С затаренными селедкой сумками ходили по квартирам города и предлагали её гражданам. Товар пользовался спросом и по предлагаемой цене расходился на «ура». Вырученные от продажи деньги делились поровну между всеми членами экипажа. Сельдь являлась государственной собственностью и должна была реализовываться по госценам в магазинах. Поэтому её продажа частными лицами являлась правонарушением и влекла за собой уголовную ответственность, но до поры до времени всё «сходило с рук».
Однажды нам приказали срочно подготовить буксир к выходу в море. На внешний рейд Балтийска должен был подойти БМРТ[5] «Казань», на борту которого находились члены делегации во главе с Министром рыбной промышленности СССР Ишковым А.А., возвращавшиеся с Международной конференции по рыболовству из Канады. Мы должны были доставить на борт «Казани» для пограничного, таможенного и санитарного досмотра сотрудников этих ведомств. В беспечном, радостном, весёлом настроении, в предвкушении приятной морской прогулки, они – наряды пограничников, таможенников и две женщины – санитарные врачи, ступили к нам на борт. Пограничников и таможенников разместили в столовой команды, а женщинам выделили отдельную 4-х местную каюту, расположенную на нижней палубе в носу судна. Радостное возбуждение, смех и восторг, царящие среди пассажиров во время 2-х часового пути по каналу, от проплывающих мимо осенних пейзажей и журчания воды за бортом вмиг исчезло, как только мы вышли в море. Немного штормило. Судно шло носом на волну, подвергаясь килевой качке. Стремительная килевая качка спасателя при каждом подъёме на очередную волну и резком падении с неё вниз вызывала у многих гостей позывы тошноты и рвоты. Особенно страдали женщины-врачи, которые при каждом провале судна между волн вскрикивали и звали на помощь маму. Так как мамы рядом не было, то её функции пришлось выполнять нам, молодым матросам. Мы, как могли, успокаивали их, старались отвлечь разговорами, угощали, предлагая съесть чего-нибудь кисленького и солёненького. Несколько успокоившись, они поинтересовались нашей зарплатой при работе в таких невыносимых условиях. Услышав, что оклад матроса 2-го класса – 700 рублей (до денежной реформы 1960 года), они были очень удивлены, заключив, что нам нужно платить тысячи. Мы дружно посмеялись над их щедростью и, за разговорами, скоро ошвартовавшись у БМРТ, переправили всех гостей на борт «Казани». В Калининград они возвращались уже на её борту, а мы, сопровождая, следовали за «Казанью», как бы, выполняя, роль почетного эскорта министра. Таким вот образом началось моё вхождение во взрослую жизнь, когда я начал постигать, делая первые шажки, азы морской профессии и флотской жизни с сё трудностями и невзгодами, радостями и печалями очень сложной, но захватывающей и беспредельно интересной, заполнившей всю мою жизнь.
Автор – Анатолий Васильевич Мамаев
[1] - легендарный советский грузовик ГАЗ-АА, который активно применялся для хозяйственных и производственных нужд и сыграл большую роль в Великой Отечественной войне.
[2] - морской термин, первоначально обозначавший площадку в носу парусного судна, а затем ставший названием туалетных помещений
[3] - тумба на палубе судна или на пристани для закрепления канатов
[4] - Кранец – приспособление, служащее для смягчения ударов судна бортом о причал или о борт другого судна. Кранец вывешивается за борт при подаче швартовов или крепится на борту на постоянной основе. Кранцы изготавливаются из резины, дерева, бывают плетёные из тросов или надувные. На китобойных флотилиях кранцами служили накачанные воздухом киты
[5] - большой морозильный рыболовный траулер